Аня и Яна

Не верится, что это случилось со мной… Дети, правда, даже страшно в это поверить, но всё было именно так. Когда я вспоминаю эту историю, я невольно цепенею. Кровь стынет в жилах и я чувствую каждый удар моего сердца, а холодный пот, пронизывающий одежду, приковывает меня к креслу. Да, это правда и она тем более ценна, что я пережил эту ночь.

Мне было три года. Мои родители, самые любящие родители в мире, укладывали меня спать. Я лежал в большой, почти взрослой, кровати. Многие говорят, что невозможно помнить то, что случилось тридцать семь лет назад, многие говорят, что в три года дети не способны что-либо помнить. Но мне сорок и я помню… Я — большой взрослый мужик с бородой и пузом, но мне до сих пор не по себе, когда я погружаюсь в эти воспоминания.

За окном шёл дождь. Может быть снег. Нет, это точно был снег, вязкий, тяжёлый липкий снег. Такой идёт всего несколько раз в году и всегда ночью. Склизкий, моментально обволакивающий всё, забивающийся во все щели и так же быстро замерзающий. Деревья гнутся под его тяжестью и многие ветви ломаются. Такой снег непросто вынести ели или пихте. Или сосне. И поэтому я так хорошо помню эту ночь.

Пахло корицей и праздником. Мама и папа были рядом, а я был вместе с ними. Мы жили в небольшой уютной квартире, в которой приходилось ютиться всем в одной комнате. Всё, все праздники, радости и утраты мы переживали вместе в этой крошечной комнатке. Мама укладывала меня спать и дула мне в животик. Она всегда так делала, когда я капризничал. Я помню, я очень хорошо помню как щекотно и одновременно весело становится, когда мама дует в животик. Папа принёс тяжёлую мокрую ель с улицы. Я не знаю, где он её взял, но она была обворожительная. Пушистая, роскошная и… такая обречённая. Она пахла лесом и хвоей, папа поставил её в ведро с горячей водой и её застывший трупик начинал наполняться жизнью, а наша комната — благоуханием. Мама подтыкнула мне одеяло, а папа достал игрушки и начал наряжать ёлку. Мама никогда меня не бросала пока укладывала спать. А я, как благодарный ребёнок, не мог себе позволить засыпать долго. Мягкая, почти невесомая дрёма спустилась на меня и окутала вместе с пуховым одеялом. Дремота, она всегда такая. Коварная жрица, прикинувшись доброй феей, она всегда сбивает с ног тяжёлым неподъёмным сном. Но в эту ночь она была благосклонней ко мне. Она слегка придавила мне веки и наполнила члены усталостью. А папа наряжал ель. Вешал гирлянды, хрустальные шары с напылением искусственного снега, игрушечные домики и сосульки. И я всё время слышал, как тот самый склизкий вязкий снег тает и вместе с ним на пол нашей уютной крохотной комнаты капает что-то ещё.

Мама подтыкнула мне одеяло и рядом положила Мишку. Да, я совсем забыл про него, а ведь истории не было бы, если б не было его. Мишка, мой старый, любимый плюшевый медвежонок. Его сшили на какой-то уже заброшенной фабрике в Восточной Европе и, наверное, совершенно случайно купили мои родители. Это был классический бурый мишка, которых принято называть Teddy-bear и дарить любимым при любом удобном в жизни случае. Но мой Мишка, был кем-то бо́льшим. Он был лишён какой-либо уникальности и притягательности. До сих пор не понимаю, как мои родители его выбрали. У него не было заплаток на животе или мордочке, он не был чрезмерно упитан. У него не было красивой зарубежной надписи «Me to you» на пятке или в области сердца. Маленький медвежонок, сын медведицы, как я — маленький человек, сын своей мамы. Мишка лежал со мной рядом и занимал почти треть моей кроватки. Я никогда не мог заснуть без него и моя мама это знала. Она всегда, каждую ночь, дула мне в животик и подтыкала одеяло, приговаривая, что так я буду в тепле и безопасности. И каждую ночь она клала рядом со мной моего совершенно немодного и устаревшего плюшевого медведя. Я делаю то же самое каждую ночь уже своим детям…

Сквозь пелену навалившейся и сковавшей меня дрёмы я видел, как мама закончила укладывать меня, дождавшись моего спокойного дыхания. Она подошла к папе и очень долго помогала ему наряжать ёлку. С кухни доносился всё тот же сладкий запах корицы и рождественского пирога. Мама очень любила готовить. Я вяло повернул свою голову к окну. По стёклам стекали снежинки. Да, такое увидишь не в каждую ночь, только когда снег вязкий и противный. Они падали на подоконник, стекло, раму и таяли. А потом тонкими ручейками скатывались вниз. Я смотрел на эти ручейки, превращающиеся в целые реки, а дремота сковывала мои члены. Я не мог пошевелить ни рукою, ни ногой, ни просто улыбнуться. Сейчас, будучи взрослым, я знаю, что если я ещё раз почувствую такое бессилие, я буду готовиться к… смерти.

Папа закончил с ёлкой. Мама закончила с пирогом и всеми сладостями, уготовленными нам на утро. Они устало обнялись и поцеловались так, как будто не были знакомы уже семь лет. Они любили друг друга своей первой искренней любовью и любили меня. Разделись. И легли спать в свою кровать. Мама и папа всегда спали отдельно, они считали, что я бы не вырос мужчиной, если б каждую детскую ночь проводил в их кровати. Что ж, возможно они правы…

Тяжёлый мокрый снег всё таял. Под елью уже образовалась огромная тёмная и мутная лужа. Я слышал, как каждая капля разбивается об неё сотнями, тысячью мелких брызг, но не справившись с притяжением, оказывалась поглощённой лужей. И лужа росла. И росла. И росла. И росла. И тяжелела. И… темнела.

Я был придавлен к кровати дрёмой.

Мои члены обессилели.

Лужа росла.

Боже, у меня до сих пор стынет кровь в жилах. Я увидел, как очень медленно. Очень медленно. Лужа начала подниматься… Мама!!! Папа!!! Мама!!! Тишина. Они спят. Их усталый взрослый сон ничто в сравнении с моей дрёмой. Тёмная мутная лужа под елью становилась всё больше и больше. Мама!!! Они думают, я опять беспомощно и без повода зову их. Папа!!! Они спят, совершенно забыв обо мне, беззащитным и брошенным, скованным дрёмой по рукам и ногам.

Очень медленно лужа придвигалась ко мне. Моя кроватка стояла ближе всех к ели, я думаю, родители хотели как можно быстрее удивить меня подарками с утра. Она поднималась. Нет!!! Мне не привиделось! Лужа, тёмная, мутная, ЧЁРНАЯ, поднимается!!! Она медленно двигалась ко мне. Я перестал даже дышать. Страх и бессилие окончательно парализовали меня. Я хотел кричать, но не мог. Я хотел брыкатьпочуся, но не мог. Я не мог ничего кроме как смотреть застывшим от ужаса взглядом на эту мокрую грязную лужу, медленно принимающую очертания неведомого мне чудовища. Оно становилось больше и больше. Оно приближалось ближе и ближе. Я уже чувствовал, как его мокрые и липкие пальцы тянутся ко мне. Я хотел бежать, но не мог. Я хотел визжать, но не мог. Мама!!! Папа!!! Чудище открыло пасть и я почувствовал, как из неё пахнуло вековой гнилью. Если вы смешаете вместе запах всех болот, всех туалетов, всех моргов, вам всё равно не уловить всей вони, изрыгаемой из его пасти. Тварь была похожа на змея или дракона, шкура которого соткана жидкими чёрными нитями.

Оно питалось снами. Я знаю это, потому что тысячу раз видел людей без фантазии. Я видел миллион раз людей без грёз. Они уже взрослые и они до сих пор не видят их. До сих пор или, может быть, всё ещё. Или вопреки. Эти люди — как инвалиды. Их лишили чего-то важного и самое жуткое то, что они об этом не знают.

Чудовище протянуло свои мерзкие длинные узловатые и липкие пальцы к моей голове и начало медленно-медленно перебирать ими в воздухе. Как будто оно наматывает в клубок невидимую нитку. Медленно и в то же время верно. Скорость нарастала, а диаметр невидимого клубка увеличивался. Я чувствовал, как нитка эта тянулась из моей головы. Я ощущал, как она, свежая, прочная, становилась липкой и грязной, как всё, к чему прикасалось это нечто. И вместе с невидимой ниткой у меня пропадали мои воздушные миры, которые я конструировал месяцами и в которых я так беззаботно летал. Нитка тянулась и вместе с ней меня покидал… воздух. Мама!!! Папа!!! Я хотел хрипеть, как исступающийся в предсмертных конвульсиях нищий. Я не мог даже этого. Как хорошо, что дрёма навалилась на меня не тяжёлым неудержимым сном, а только сковала всё моё тело и я всё это помню.

Мишка встал!

Рядом со мной спал мо й любимый, мой немодный и старый плюшевый медвежонок!

Он встал на две задних лапы, как человек. Его бурая шкура была почти неразличима в прерывающемся свете рождественских гирлянд, но я видел, как он бесшумной тенью встал рядом со мной. Он метнулся к рождественской ели и сорвал с её игл маленькую игрушечную спираль-сосульку. Он был бесстрашен и грозен. Неукротимой и неумолимой поступью он приблизился к моему кошмару. Мишка рычал. Мишка ревел. Натужной и свирепой пружиной он распрямился рядом с чудовищем и поднял сосульку. В его лапке она казалась мечом. Она больше не была бессмысленной игрушкой в его крохотной ручонке. Меч искрился серебром и на его гранях с одной стороны отражалась неистовая мордочка медвежонка, а с другой удивлённая отпором харя твари. Я заплакал навзрыд, но меня никто не слышал. Я всё ещё был скован оцепенением и тишина ничем не нарушалась. Сын медведя смотрел на чудовище, сын человека смотрел на сына медведя.

Ко мне полетела левая лапка Мишки. Тишина взорвалась рыком и пронзилась отчаянным криком моего игрушечного героя. Он рвал. Он терзал. Я никогда не видел в его маленькой плюшевой пасти зубов, но они там были! Они впивались в мерзкое полужидкое тело твари и вырывали из него отвратительные куски гнили и жижи. А чудовище, в три раза превосходящее по размерам мишку, пыталось вырвать у моего защитника меч вместе с правой лапкой. В проблесках гирлянд вся комната как будто наполнилась снегом, как будто он пошёл в самом центре нашей квартиры. Перья, пушинки, вата, всё взметалось к потолку и медленно оседало. Но вместе с телом моего мишки худело и чудище. Да!!! Оно стремительно уменьшалось в размерах! Сначала оно выронило из своих отвратительных гадких пальцев загадочный клубок с ниткой, тянущейся от моей головы, а потом стало угасать, теряя оторванные от тела куски, превращающиеся в разрозненные по комнате лужи.

Мишка не сдался. Он нападал на тварь снова и снова. Он был похож на старую выпотрошенную тряпку, с тысячей дыр от времени и лишений. Но в его правой, всё ещё набитой ватой лапке, оставался крепко сжатым серебряный меч, и он, обессиленный и истёрзанный, с новыми силами нападал на чудовище. Оно, уже разлилось гадкой чёрной лужей в моей кроватке. Оно уже с трудом отрывало свою пасть от моего одеяла и ещё пыталось скалиться. Мишка медленно подошёл к нему и взял его за низ длинной змеиной морды. Силы оставили меня. Я сорвался в забытье…

Мама разбудила меня с утра нежным ласковым поцелуем. Папа стоял рядом. Они протягивали мне первый рождественский подарок. Рядом лежал разорванный Мишка. Его набитая правая рука ещё крепко сжимала крохотный игрушечный меч-сосульку, воткнутый в пропитанное чёрной кровью одеяло. Вся моя кровать как будто была забрызгана чернилами, вязкими, как мазут. А мама с папой не видели этого! Они улыбались и протягивали мне подарок.

Я не забыл своего отважного медвежонка. Его лапки и тельце мы с мамой сшили грубыми крепкими нитками. Я до сих пор могу уснуть только зная, что он где-то рядом. Я подарил его своим деткам. Своим Ане и Яне. И я знаю, что каждая ночь, серебрящаяся от детских снов — это его заслуга. Подарок, подаренный моим мишкой на мою первую памятную рождественскую ночь. Порой в непроглядные зимние сумерки я вижу, как он смотрит на меня своим добрым бесхитростным взглядом и как будто подмигивает.

Я не доверяю своим глазам, не верю ушам. Не верю обонянию и осязанию. Я знаю, что я — взрослый. Я уже лишён чего-то большого, светлого, искреннего. Я буду всегда рядом с детьми и буду всегда защищать их трепетный, такой некрепкий детский сон. Но доверить их ночью я могу только моему отважному мишке. Да. Я до сих пор могу уснуть только зная, что мой медвежонок где-то рядом.